Акелдама, так называется кусок земли, некогда насыщенный жирной глиной, которую использовали скудельники для изготовления посуды. Она есть и по сей день, и, как было обещано, называется Землей крови, что и отражено в ее еврейском названии. Земля эта была куплена на деньги, которые выручил от своего предательства Иуда, бывший апостол, который, если верить писателю Амосу Озу (и вообще этой традиции размышлений, свойственных, впрочем, представителям иудеи), немного иначе представлял себе то, каким должен быть его Учитель, и потому продал его по цене, которую издревле платили хозяину за погибшего раба.
У пророка Захарии, который жил до этих событий за полтысячи лет, есть довольно точные строки об этих событиях: Господь сказал мне: — Брось их горшечнику — высоко же они Меня оценили! — Я взял 30 шекелей серебра и бросил их в доме Господнем для горшечника (Захария 11:13).
Вообще пророки писали историю наоборот, не так как мы привыкли. Теперь мы привыкли к тому, что история – то, что было раньше. А пророки писали историю о том, что будет впереди. От одного моего друга я слышал, что это свойственно нашему времени, времени-после-Мессии, ведь история кружится вокруг “Времени Оного”, когда собственно и происходили все те события, которые мы в эти дни вспоминаем. Соответственно, пророки прозревали вперед, потому что все самое главное было впереди, а мы теперь смотрим все время как бы назад во времени, потому что все основное уже позади.
Я помню, когда я был маленький и меня позвали помогать в алтарь, помимо того что я был восхищен особым, совершенно не будничным, не рядовым, не обычным антуражем происходящего (что в общем-то и принято называть “священным”, то есть, выделенным из общей череды событий и вещей в особый ряд, в ряд посвященного Богу), так вот, помимо того, что меня восхищала необычность происходящего, я еще как-то совершенно иначе чувствовал время, в чем сейчас довольно строго отдаю себе отчет. Например, когда происходила Литургия, мне казалось что Литургия это не ход времени, а город. Я не воспринимал ее протяженность как протяженность во времени, но как в пространстве. Мне казалось что она – местность, с улицами и домами, с происходящими на этих улицах и площадях, в этих домах событиями. Течение богослужения казалось скорее расстоянием, через которое проходишь, местом, которое видишь и чувствуешь, бытием не в смысле протяженности происходящего во времени, а скорее в смысле присутствия в особом измерении.
И смотря на происходящее детскими глазами, мне кажется, что я могу себе представить почему пророки писали свои тексты именно так. Ведь они действительно как будто написаны довольно точно о событиях, которые произошли после. Но порой в них вот эти сами измерения: время, пространство, протяженность, присутствие – порой перепутаны местами. И это не ошибка, это вхождение в иную реальность и попытка объяснить что именно видишь и слышишь в той реальности. Объяснить как уж можешь. Как будто пространство, в котором оказываешься лишено каких-то привычных характеристик, а иными, быть может, переполнено с излишком. Как будто оказался среди застывшей сцены сюжета, похожего на кисть Питера Брейгеля старшего и можешь ходить, рассматривать, размышлять. Как будто пространство происходящего вокруг не время, а город.
Много говорят и пишут о том, что времени в объективном смысле никакого и нет, что это только способ, один из способов, измерить действительность. Мы как будто приучились мыслить с пониманием времени просто потому что постоянно находимся сами в движении и видим как движется все вокруг: и небо над головой и все что под ногами. А главное свойство жизни не в том, что она движется, а скорее в том – что она уходит, в том смысле, что она находится в двух состояниях (буллева функция: ноль или единица) – она есть, либо ее нет. Как написано очень точно: она жительствует.
Помню как однажды ощутил тоску по тому, что больше никогда не повторится. Я ходил по тропинкам заднего двора академии в Петербурге и понимал, что хожу тут последний раз, завтра все изменится навсегда и я больше никогда, никогда тут не пройду. Мир, который казался почти домашним, таким привычным и как будто навсегда данным, вдруг показал свое настоящее лицо. В нем многое исчезает безвозвратно: исчезает дом детства, деревья в тени которых играл. Исчезают люди, чьи голоса составляли твой мир, твой воздух, твою ойкумену. Исчезают комнаты, в которых знал каждую шероховатость, каждый угол, каждый изгиб. Этот мир устроен так, что тут все бывает только один раз. Нет шанса на вторую попытку, нет возможности вернуться и перечувствовать, перепрожить. “Как раньше” никогда не будет. Когда день заканчивается, он заканчивается. Когда человек умирает, он умирает. Когда проходит нужный срок, он проходит. И так далее. Жизнь неумолима, и дело не во времени.
Никто не обещает, что все (или хотя бы что-то) будет возвращено, как было. Ничего не будет по-прежнему. Не будет никогда повторений истории и тем более ее отката назад. Разорванное время не будет сшито, его ткань будет рваться дальше по шву. Воскресение не отменяет смерть. Бог не отменяет необратимости, жуткой необратимости происходящего. Но, не отменяя и не возвращая все на круги своя, не пряча нас от этой нетвратимости, он Сам входит в ее пугающую глубину, на территорию смерти, ложится в скудельную землю.
Наверное это и есть особенный смысл этой субботы. В необратимости. До смерти все еще можно исправить, вылечить, спасти. После нее ничего уже исправить нельзя. Так нам кажется. Но на самом деле ничего исправить нельзя всегда, и до смерти тоже. Логика исправлений не верна, не нужно переделывать старое. Возможно только делать новое.
Пока глина мягкая, ее можно перемять и сделать заново. Но когда сосуд уже обожжен и разбит, его не вернуть в прежний вид.
Нельзя исправить разбитый глиняный горшок. То, что он разлетелся на черепки – факт из настоящего мира, честный и очень прямой факт. Его нельзя восстановить таким, каким он был прежде. Человек скуделен и потому что хрупок, как горшок, и потому что мир вокруг – мир необратимости.
Поэтому гончар берет скудельную глину, адамову глину, землю, тяжелую, жирную, из которой создают сосуды и в которую потом закапывают то, что уже никогда не вернуть в прежний вид.
А потом землю эту отдают для погребения странников, всех странников мира, приходящих и уходящих чередою, обозреть которой не хватит и всего взора. Каждый приходит и каждый уходит, оказавшись в этом мире чужим перед временем.
Мы вылеплены из земли, хрупки, живем как скудельные сосуды свой век, легко бъемся, распадаемся на черепки. Погребаемся как пришлые в землю, из которой вылеплены.
И единственная надежда в том, что именно в эту землю однажды вошел Бог.